Новости

Регистрация | Вспомнить

0

новых

0

обновить

Такой разный менталитет и дым отечества

[16.08.2021 / 09:00]

На этой неделе коронавирусные новости слегка сдали позиции среди иркутян: на повестке дня были дым от лесных пожаров, занимательное языкознание и детали родного города. Телеинформ подготовил новый выпуск обзора иркутской колумнистики.

 

Волнующее и острое

 

С порога – о погоде. Которая на неделе «радовала» дымом от пожаров. Этому-то дыму, в тесной связке с политической жизнью Приангарья, посвящена новая колонка колумниста ИТГ Сергея Шмидта.

«Общественная жизнь на прошлой неделе в наших краях сопровождалась канонадой ожесточенных споров о пожарах. Спорили не о практической стороне дела – как не допускать, как тушить – а о стороне политической. Запах гари, который ощущается в Иркутске, это запах от грандиозных пожаров в Якутии или от действительно больших пожаров на севере Иркутской области? Виноваты в том наши губернатор и областные власти, или во всем виноваты якуты? Что поделать, в Иркутской области лесные пожары это не просто пожары, а часть политической жизни, политического дискурса, извините за выражение. И имеется у меня полумистическое ощущение, что пожары у нас не прекратятся до той поры, пока мы будем поджигать ими политический порох вместо того, чтобы либо заниматься делом, либо хотя бы перестать болтать о том, в чем все равно не разбираемся…

Небольшой лайфхак. В Иркутской области очень легко вычислить политического комментатора или просто балабола про политику, у которого есть мозги и который никем не проплачен, то есть говорит от своего имени и то, что думает. Такой человек никогда не будет политизировать тему лесных пожаров и подпишется под тезисом, что критиковать любого, даже самого неприятного лично тебе руководителя области за пожары – неспортивно».

Сергей Язев говорит о причинах пожаров:

«Сибирская тайга выдает сейчас больше углекислого газа, чем кислорода. Чем больше углекислого газа, тем больше растет леса. Чем больше леса – тем больше он горит. Процесс разгоняется».

Аллюзии с «Ежиком в тумане» и всяким другим проводит Михаил Меркулов.

«Ежик. Лошадка.

Здравствуй, Сайлент Хилл.

Этот поезд в огне и нам некуда больше бежать.

Предлагаю продолжить культурные коды, из которых станет ясно, что сегодня речь об Иркутске.

Картинки с подобным культурным контекстом приветствуются. Поднимем друг другу настроение в понедельник (Про Сайлент Хилл упер у Фадеевой)».

«На этом фото мог быть очередной закат…», – отмечает Дмитрий Семенов.

Дым заставлял иркутян смотреть под ноги, а там, как оказалось, дела не очень хорошо:

«130-й [квартал], который мы заслужили. Интересное кино: мы все в массе своей гордимся 130-м. Ну и помним, в какие сжатые сроки и с какими недоделками его сдавали. Теперь видно, что проект вышел классным, – у многих иркутян и гостей это любимое место для прогулок. А плитка, уложенная вкривь и вкось, почему-то такой и осталась, вместе с ливневыми незакрепленными решетками. Что не так в консерватории? Не хватает хозяйской руки? Подрядчик «слился» без выполнения гарантий?» – полна негодования Яна Варшавская.

Алексей Елизарьев объясняет, что «хозяин уехал», потому теперь все вот так:

«У нас же как: Дмитрий Федорович горел этим проектом – и всё делалось. Уехал Дмитрий Федорович – уже 8 лет последнюю деревяшку не могут снести, которая на Кожова. Начал Сергей Владимирович строить Байкальский тракт… Скинули Сергея Владимировича – и бросили тракт на полдороге. И так во всем».

«Не трогайте плитку, это иркутская особенность и колорит! Все приезжие сразу обращают внимание. Так криво больше нигде не ложат (знаю, что надо «кладут», но тут именно ложат)», – иронизирует Дмитрий Драчко.

Елена Трифонова пишет о менталитете в разных городах:

«Некоторые говорят, никакого менталитета не существует. А как не существует-то? Вот в южных городах розы растут на улицах, вишня, и дети купаются в фонтанах. Когда Янка закончила первый класс, мы ездили с ней в Новороссийск. Сидишь там в автобусе, в открытое настежь окно дует ветер, пахнет выхлопными газами, конечно. Но еще розами. И пьяницы спят в парке прямо лицом в розовых кустах. И сразу выглядят как-то симпатичнее.

А несколько дней назад мы бродили по Еревану и заблудились. Спросили дорогу у первой встречной женщины. И она нас проводила куда нужно, по пути показала, где сувениры купить. А потом в гости к себе позвала, тем более что живет рядом. Напоила кофе, накормила фруктами. И всю свою жизнь рассказала, конечно. Она 40 лет проработала в школе учительницей, а сейчас ей 70, но никто не верит – так хорошо выглядит.

Пару лет назад лети забрали ее в Москву, с внуками помогать и вообще. А в родной город теперь на лето приезжает, в новую квартиру, которую ей сын купил. И буквально позавчера они собирались с подругами-учительницами, в ресторан ходили, долго сидели там. И ученики ей до сих пор звонят, а дети просят, чтобы она выбирала имена для внуков. Она красивые выбирает: Арнольд, Белла, Алекс. Только пенсия у учителей крошечная, 10 тысяч на наши деньги. Ей-то не страшно, но другим – как?

Я ее спрашиваю, как это вы первых встречных домой ведете? А она говорит, ну люди-то хорошие, как не пригласить. А потом местные сказали: ну что такого, все так поступают. И сразу захотелось писать лирические заметки.

А потом приезжаешь домой, а тут аэропорт не принимает из-за дыма, тайга горит. Но наши самолеты отправляют тушить пожары в Грецию. И еще вопрос с коронавирусной статистикой опять мучить начинает: почему количество зараженных – почти как на пике третьей волны, а госпитализаций в 2-3 раза меньше. Что, качественно новый вирус появился? И все нормально становится: снова хочется писать про отрубленные пальчики, ковидные госпитали и все такое. Потому что менталитет такой, конечно».

 

Политика, физика, лирика

 

О судьбе иркутских улиц, точнее, их имен, на этой неделе размышлял Юрий Пронин.

«Переименовать» – вроде как негативный оттенок, его предпочитают сторонники нынешних названий. К примеру, Карла Маркса, Ленина, Свердлова, Урицкого, Володарского, Трилиссера, Марата, Фурье, Карла Либкнехта, Желябова, Софьи Перовской. Отсюда и точка зрения, что нас «хотят лишить прошлого», перекрасить в противоположный цвет и так далее…

«Вернуть исторические названия» – тут все иначе, с отчетливым привкусом позитива. Во-первых, никто не собирается менять названия улиц, возникших в советское время. Речь только о центре города. Как раз там наша история звучит по-другому: улицы Большая, Амурская, Баснинская, Благовещенская, Пестеревская, Преображенская, Мыльниковская, Троицкая, Луговая. И где тут перекрашивание в противоположный цвет? Очевиден как раз уход от идеологии, возвращение к городской топонимике – одни названия говорят об особенностях местности, другие – о горожанах, чей вклад в развитие именно Иркутска заслуживает благодарности потомков, третьи – о православных символах («скрепах»).

Речи о появлении улиц Колчака, Каппеля, Войцеховского, Александра III или Николая II, а кто-то действительно может счесть такое «идеологическим переворотом», не идет. А если и зайдет, то, опять же, это могут быть только новые, «свежеиспеченные» улицы, а не те, что пока носят имена революционеров и террористов. И лучше, чтобы возникшие даже не в советское время, а только что…

Разумеется, никто не призывает забыть Ленина или Карла Маркса, да это и в принципе невозможно. Однако именно тотальное переименование улиц Иркутска в ноябре 1920 года если не сломало историю города, то нанесло ей ущерб. Все же название улицы в честь кого-либо означает позитивное отношение к этому персонажу. Позитивное отношение к Ленину или Карлу Марксу – это идеология? Несомненно. А к Большой или Амурской? Едва ли».

Тем временем Влад Толстов за неделю подготовил для иркутян два свежих обзора книжных новинок. В одном из них речь о том, «чем занимаются люди». Вот, например, американский профессор, много лет проживший в России, написал книгу о русской бане, а российский журналист – о периоде своей жизни, когда он почти полностью потерял зрение и был вынужден перестроить все свое существование. Есть книга о том, почему массовые травли за последние годы стали максимально травматичными по отношению к объекту, есть дневниковые записи ленинградского студента и журналиста, которые он делал в 1950-60-е годы. Также в подборке – исследование того, как высокие медийные технологии проникают в глухие деревни, значительно меняя «и самосознание сельских жителей, и их представления об окружающем мире, и уровень информированности – российская глубинка перестает быть глубинкой в информационном понимании, и это процесс столь же увлекательный, сколько и малоизученный».

Другой обзор посвящен новинкам научпопа. В их числе – «идеальная научно-популярная книга, когда автор предлагает посмотреть на проблемы современной урбанистики несколько с иного ракурса», «универсальное пособие по тому, как противостоять уловкам и хитрым играм рекрутеров, сотрудников кадровых агентств, и всем тем людям, которые находятся между соискателем работы и вожделенной вакансией» и книга немецких ученых о бабочках с иллюстрациями.

В соцсетях Кирилл Бакуркин делится наблюдением:

«Начало всех идиотских теорий заговора случается сонным, хрустящим морозным утром за окном школы, когда учительница, вышагивая в классе между рядами, чеканит слова: «Итак, ребята, давайте подумаем, что же хотел сказать автор этого произведения. Какой смысл он вкладывал в каждое слово».

Алексей Гуранин задумывается о том, «нужны ли мы нам»:

«В понятии «никому-не-нужности» есть, как мне кажется, одно важное уточнение: обычно имеется в виду нужность как радость.

Я уточню. Вот, например, когда ты нужен имяреку, чтобы одолжить у тебя денег или срочно что-то сделать, или высказать тебе, как ты неправильно живешь, – это нужность безрадостная. Ты никакого восторга от такой вот своей нужности обычно не испытываешь, если, конечно, ты не мазохист.

Если же ты нужен имяреку для того, чтобы поделать вместе что-то приятное, или подарить давно отложенную безделушку («ему это понравится!»), или просто узнать, как у тебя дела, – это радостная нужность. И обычно как раз ее отсутствие ты имеешь в виду, когда говоришь «я (никому) не нужен».

Михаил Дронов ненадолго погружается в языковые нюансы:

«Из жизни слов и понятий – вдруг, безоценочно:

– В СССР было такое слово, всем понятное: «карьерист». Оно коннотировалось с некоей моральной нечистоплотностью (не обязательно преступной). Человек, стремящийся к служебному росту любой ценой (интриги, лизоблюдство, пафосная самореклама по любому поводу, etc). При том, что были и люди, делавшие карьеру (по производственной или, скажем, партийной линии), – вполне без общественных нареканий-осуждений. Но слова для них НЕ БЫЛО. Слово существовало только для выделения «нехороших» среди «замеченных партийно-хозяйственным руководством».

Сейчас слово «карьерист» все еще понятно (не знаю, правда, как для совсем молодежи) и негативные коннотации чувствуются. Но употребляется редко. Можно предположить, что в общественном сознании (и, следовательно, в языке) ЛЮБОЙ человек, «инициативно растущий по иерархии», – обладает набором специфических черт по умолчанию. И негативную характеристику выделять особо и незачем. «Все они таковы». А возможно, что эта версия неправильная.

…Но самое потрясающее – что единого универсального слова для «хорошего карьериста» – по-прежнему НЕТ».

Дмитрий Козлов подтверждает:

«Это целый пласт советской культуры в кино, литературе, театре, – разоблачение и рефлексия по поводу карьеризма. Навскидку – образ Янковского в «Мы, нижеподписавшиеся», и вообще это была такая осуждаемая ролевая модель. Образ Папанова в «Частной жизни». Можно сказать, что моральное осуждение карьеризма было одной из скреп советского стиля жизни».

Тоже о лингвистике пишет Алексей Литвинцев:

«Встретил в рассказе Чехова интересную форму слова «кайфовать»: «Он только что пообедал, выпил бутылку красного и теперь, куря трехкопеечную сигарку, кейфствовал». Теперь иногда говорю так, потому что так кайфовей».

 

Обзор подготовила Мария Маякова

ИА Телеинформ

 

Категории:  Колумнисты, эксперты, политологи
 
вверх